Нотка. Глава 51 min read

Плейлист

Вообще это было против правил. Не стоит думать, что Вебер был первым, кто обратился в клинику с подобным вопросом. Лумис, даже, несмотря на то, что у него не было собственных животных, никогда не соглашался на подобные просьбы. Тем более, он уже имел некоторый негативный опыт, когда вместо благодарности получал от хозяев выговоры и недовольные гримасы. Однако этот молодой человек, было ясно, находился в отчаянном положении, и он явно не был похож на того, кто выставит потом Эдварду претензии, что-де не той консервой его собачку кормили. А, кроме того, чего греха таить, он нравился Эдварду за свою безмерную педантичность и некоторую детскую робость.

Следующим же вечером Олли привез Нотку и небольшой пакет, в который уместилось скромное приданое спаниеля: миска, подстилка и любимая игрушка – и, вновь горячо поблагодарив Эдварда, взялся за ручку своего чемодана и отбыл на вокзал.

Лумис, прихватив оставленного на его попечение кокера, отправился домой, проигнорировав вопросительные взгляды удивленных коллег. Если его действия выглядели для них странными и непривычными, он не обязан был перед ними отчитываться, даже если со многими у него были достаточно дружественные отношения. В конце концов, он главврач в этой клинике.

«Так вот оно что. Виолончелист. Это многое объясняет», — размышлял Эдвард, неспешно прогуливаясь по осеннему парку и вяло наблюдая, как рыжий спаниель деловито роет носом опавшую листву, видимо, унюхав белку. Теперь была понятна природа работы по вечерам в выходные, и его строгий костюм, и крепкое рукопожатие, и даже его робость, которая теперь явно указывала на чуткую музыкальную натуру.

Однако, не смотря на все это, так удачно складывающееся в целую картину, Эдварду все равно было странно. Странно встретить человека, который не являлся носителем чего-то распространенного, привычного и обыденного, что не удивляло бы, и не заставляло бы, выныривая из ровного течения жизни, задумываться над этим. Например, будь он экономистом, которых сейчас было множество; адвокатом, что так же выпускались в немалых количествах; или торговым агентом — это вызвало бы не больше, чем понятливый кивок и не разрушило бы привычной картины мира.

Хотя, и тут Эдвард усмехнулся, вспомнив, с каким трудом Вебер выдавил из себя просьбу о столь необходимой ему помощи, ну какой из него экономист или продавец? Для этих профессий была необходима уверенность в себе, граничащая с эгоизмом и напористость, местами перерастающая в наглость. То, чего сейчас было полно кругом и то, чего не было в Олли. Может именно поэтому столь стеснительный и робкий молодой человек привлек его внимание, выделяясь на общем фоне, как выделяется на фоне красочных каменьев обычный благородный жемчуг, что растет так сложно и так долго и извлекается с таким трудом на поверхность. Эдвард вздохнул, представив, как, вероятно, сложно живется такому интеллигентному до мозга костей молодому человеку, как Вебер, в этом мире.

Холодный, влажный от недавно прекратившегося дождя, ветер нагнал его, завернув полу плаща, и забрался за шиворот. Эдвард поежился и, свистнув собаку, направился к выходу из парка. Дни становились все короче и холоднее, и не будь у него Нотки, он бы и не выходил из дому вовсе, предпочитая наблюдать за изменениями погоды через широкое окно своей уютной гостиной. Однако эти прогулки, и Эдвард вынужден был это признать, давали ему время для размышлений, которого он никогда не находил для себя дома, где всегда было чем заняться или на работе, где и вовсе было не до этого.

У входа он остановился у тумбы с афишами и, обойдя ее вокруг, с интересом изучил приклеенные листки.

Лумис знал, что в городе есть филармония, но он не был там ни разу и, несмотря на то, что прожил тут большую часть жизни, даже не смог бы сказать где она находится. Однако яркие современные афиши красноречиво сообщали ему, что сие заведение живет и здравствует и даже пользуется некоторой популярностью. Найдя на одном из плакатов написанное мелким шрифтом знакомое имя, Эдвард,  хмыкнув, опустил голову и пошел дальше.

Но, выйдя в город и перейдя дорогу, ветеринар остановился у билетной кассы, так удачно расположенной рядом с парком. Он сдался своему любопытству и купил билеты сразу на два мероприятия. «Ничего, — думал он, — пусть коллеги поработают, должна же у меня быть хоть какая-то личная жизнь». Он оставил без внимания мелькнувшую мысль о том, что личная жизнь его теперь заключалась в живом интересе, который пробудил в нем молодой музыкант.

Наверное, если бы поезд потерпел крушение, Вебер шел бы с чемоданом пешком по шпалам, но пришел бы вовремя. Не смотря на безжалостно хлеставший на улице ливень, молодой человек, прямо с вокзала приехал в клинику, как и обещал изначально, вечером ровно через неделю. Выглядел он примерно так, как и должен выглядеть человек после командировки: уставшим, растрепанным, но довольным, что это, наконец, завершилось.

— Я надеюсь, она не доставляла вам лишних хлопот и ничего не испортила, — заранее извиняющимся тоном произнес он, заглядывая в глаза Лумису.

— Абсолютно, — уверенно кивнул Эдвард, отгоняя воспоминания о выброшенных остатках тапочек, на его лице не дрогнул ни один мускул, — Нотка — образчик поведения.

Олли, явно подозревавший нечто подобное, облегченно вздохнул и счастливо улыбнулся:

— Спасибо! Я вам очень обязан, не знаю только, чем смогу отплатить, — он растерянно пожал плечами.

— Ну что вы, — Эдвард махнул рукой, — не стоит благодарности. Я был рад провести время с собакой.

Молодой человек просиял и, подхватив вещи и саму Нотку, удалился. Замершие на заднем плане коллеги, постарались изобразить занятость, но их пристальное внимание Эдвард почувствовал затылком.

— Что? – Ровно произнес он, обращаясь к ним, как к нашкодившим детям, и лишь затем, оборачиваясь.

— Ничего, — отозвался врач с коротко стриженными черными волосами.

— Я мог бы подсказать, как расплатиться, — ляпнул другой, светловолосый, за что тут же получил пинок под столом.

— Вы как дети, ей-богу, — покачал головой Эдвард, — мне что уже и друзьям помогать нельзя?

— Да ладно, Эдвард, — черноволосый выпрямился и укоризненно взглянул на него, — тебе и, правда, доставили удовольствие вынужденные прогулки в такую погоду?

Его ответ, как и заинтересованный взгляд блондина, Лумис оставил без внимания, махнув рукой и удалившись в свой кабинет. Его коллеги, к чьим подколкам он давно привык, были хорошими специалистами, но они были молоды и горячи и многое из их шуточек Эдвард им прощал, просто пропуская мимо ушей. Так он сделал и сейчас. Тема эта, как всплыла, так и забудется через пару дней. Тем более что и пересекаться их с Вебером пути более не будут. Последний факт его почему-то слегка опечалил, хотя купленные в филармонию билеты и вызывали слабую улыбку.

Спустя неделю, скрытый вечерней темнотой, что так быстро наступает осенью, Эдвард припарковался у филармонии и, пригладив лацкан пиджака, вошел в распахнутые двери, где гостеприимно горели яркие огни.

Он медленно прошелся по холлу, разглядывая внутреннее убранство. Подобные здания, строящиеся с размахом оставшегося в прошлом шика девятнадцатого века, с высокими потолками, изысканными светильниками и умелой живописью на стенах всегда внушали благоговейное чувство восхищения, заставляя притаиться, будто ожидая некоего чуда. В некотором роде, живую музыку, как и возможность просто насладиться ею, прикрыв глаза, в стремительно летящем современном мире, вполне уже можно было отнести к разряду волшебства.

Оркестр должен был играть какие-то малоизвестные произведения классиков, но названия самих произведений мало что говорили Эдварду и он старался не вчитываться в непонятные ему слова в программке. Он быстро нашел свое место на балконе в первом ряду, и теперь, облокотившись на край балюстрады, с интересом разглядывал расставленные на сцене стулья, инструменты и пюпитры. Заочно Лумис пытался угадать, где будет сидеть его знакомый виолончелист.

Вскоре в зале приглушили свет, и на сцену вышло сразу десятка два музыкантов во главе с дирижером.

Эдвард узнал Вебера сразу, хоть он ничем не отличался от остальных музыкантов. Стройный молодой человек с перехваченными в простой хвост волосами в костюме тройке, только без пиджака, который, видимо, мешал бы ему, сковывая движения рук.

Дирижер, чинно поклонился публике под аплодисменты, музыканты последовали его примеру и заняли свои места. Некоторое время было едва слышно шуршание разворачиваемых партитур, потом дирижер поднял руки, и на секунду воцарилась абсолютная тишина.

Когда из множества самых разных инструментов в зал полилась музыка, и Эдвард услышал, что она качественно отличалась от записей, пусть даже и классики, он блаженно прикрыл на минуту глаза, понимая, наконец, зачем люди ходят в филармонию. Извлекаемая музыка была живым существом, волной ласкового летнего моря она нахлынывала раз за разом, обдавая жарким бризом, очищая голову от усталости, от суеты и торопливости.

Эдвард вздохнул. Для него, это выход в свет, возможность отдохнуть, окунуться в некотором роде в магию музыки. Но для Вебера, а мысли Эдварда были направлены именно на него и он не скрывал этого от себя, это было работой, обыденностью. А может, и для него это не обыденность? Может именно это позволяет ему оставаться таким далеким от современного мира и жить в своих мыслях и в своей музыке.

Лумис открыл глаза и посмотрел на молодого человека. К его удивлению, сейчас тот не выглядел таким, каким уже привык его видеть ветврач. Он не был неуверенным, робким и неловким. Наоборот. Он знал, что он делал, лицо его было хоть и открыто, но сосредоточенно и спокойно. Голова его подрагивала, левая рука скользила по грифу инструмента, движения ее были настолько отточенными и доведенными до автоматизма, что казалось, были чужды человеческому телу, носок правой туфли приподнимался и опускался в такт музыке.

Лишь в быстрых движениях пальцев рук Эдвард узнал знакомое перебирание, может он тогда пытался что-то сыграть на шарфе? Или эти движения успокаивали его, будто он так же был защищен своим инструментом, таким внушительным, имеющим такой напряженный серьезный звук. Эдвард закрыл глаза и беззвучно усмехнулся, припомнив тот эпизод. Возможно, он был несколько жесток тогда с молодым человеком, и без того не находящим себе места, но следом ему вспомнились холодные прогулки и испорченные тапочки и он решил, что они в расчете.

Мысли его, под влиянием изменившейся мелодии, с Вебера, ради которого он, если говорить правду, сюда и пришел, обратились на него самого. Тягостные размышления заняли голову Эдварда. Его молодой знакомый, в отличие от него, явно получал от своей работы огромное удовольствие, наслаждаясь каждым своим движением. Возможно, он не имел друзей, увлечений, но, кажется, он и не нуждался в этом, растворяясь полностью в своей музыке. Его же подобная пора погруженности в работу давно миновала, оставив ему лишь спокойное ощущение правильности происходящего. По сути, жизнь его складывалась из одной лишь работы. Хобби, если они и были у Эдварда в молодости, давно забылись и потеряли для него свою важность, в чем тоже была своя мудрая составляющая. Семьи тоже давно уже не было. Его жена умерла двадцать лет назад, как и дочь, погибшая подростком. И хоть он уже привык не думать о них, но он все же помнил. У него были еще взрослые сыновья-близнецы. Но они, как и большинство молодых людей, сначала уехали учиться, потом переехали в другой город работать, и теперь приезжали только на праздники. Скорее Эдвард чаще ездил к ним, чем они к нему. Конечно, жили они не в каменном веке и телефонные разговоры и разговоры по интернету были достаточно частыми, как и общение в социальной сети. Но все это создавало лишь ощущение присутствия, и никак не рассеивало плотного чувства одиночества. Того одиночества, с которым примирился и относишься как свершившемуся факту, который нельзя изменить. Когда точно знаешь, сколько еды нужно приготовить, потому что никто не съест ее втихую, когда заплатить по счетам, потому что никто не сделает это за тебя, когда шорох ночью в гостиной, это не готовящийся к утру сюрприз.

И надо сказать, Эдвард привык к этому и в некоторой степени был даже рад. Никаких волнующих, создающих лишний стресс факторов. Ничего неожиданного и раздражающего. Он точно знал, что вернувшись домой, он найдет дом таким, каким оставил и в холодильнике его будет ждать нетронутый ужин, который он приготовил для себя же с утра. Это спокойствие и уверенность, за которую он платил одиночеством, всегда устраивало его. И вот сейчас, под влиянием этого хора живых инструментов, Эдварду вдруг показалось, что он жестоко обманывает себя, в вымышленном спокойствии найдя преждевременную смерть. Ведь, по большому счету, что отличало его теперь от мертвого? Лишь наличие пульса и привычных, почти автоматических движений? До Эдварда медленно доходило, почему же этот молодой человек так привлек его внимание. Да потому что в нем самом не было ничего из того, что было в Олли. Не было ничего живого, чувствующего, подвижного, с дикой жаждой жизни не стесняющегося своих ощущений и чувств, настолько сильных, что они прорывались наружу, несмотря на тщетные попытки сдержаться. Спрятавшись за картинкой успешного врача, имеющего свою клинику и взрослых детей, он заранее похоронил себя, решив, что нечего ему более желать от жизни. Что все, что предназначено выполнить мужчине, он выполнил и все что ему нужно, это дождаться того момента, когда тело его просто выключится и люди в мрачных костюмах со скорбными лицами наполнят его дом.

И вот сейчас, на какое-то мгновение, он что-то ощутил, почувствовал что-то сильное и от того непривычное. Ему за долгое время чего-то захотелось, что-то заинтересовало его, привлекло и захватило. Это забытое ощущение ворвалось в его сердце столь стремительно, что на секунду этот умудренный опытом врач, испугался самого себя, как пугаются себя подростки. Он порадовался, что в зале было темно, и никто не увидел, как на лбу у него выступил пот, и на минуту участилось дыхание от осознания, что то, что он считал для себя решенным, сейчас он неожиданно хочет изменить.

С концерта Эдвард уходил в глубокой задумчивости. Возможно, если бы он знал, что посетит его на этом мероприятии, он никогда не пришел бы сюда, отдав предпочтение своему привычному спокойствию, а не этим будоражащим его теперь ощущениям. Но вернуться назад и изменить свое решение он уже не мог. К счастью или к несчастью, но такой возможности у ветврача не было.

Предыдущая глава
Следующая глава

Комментарии:

Оставить отзыв